«Это было время, когда волки жили в домах, а люди — в лесу. Тогда по Европе бродили отряды наемников, и разжиревшие от человечины волки прятались при виде их. Когда католик резал протестанта за свою веру, а протестант католика — за свою. Когда католик резал католика за кусок гнилой брюквы, а протестант протестанта — из-за худых сапог». Так метко охарактеризовал то страшное время один современник.
Тридцатилетняя война началась 23 мая 1618 года, охватила всю Европу от Польши до Нидерландов, от Англии до Италии. Это был один из самых разрушительных конфликтов в истории европейских народов. Формально его причиной стали разногласия между католиками и протестантами, религиозная вражда. Однако в действительности основным содержанием борьбы было противостояние буржуазных национальных государств с многонациональными феодальными империями.
Все началось с восстания протестантской Чехии против власти австрийских Габсбургов. Поначалу успех сопутствовал инсургентам, они даже подходили под стены Вены. Однако войскам Священной Римской империи при помощи Испании удалось одержать вверх.
8 ноября 1620 года чехи потерпели сокрушительное поражение в битве при Белой Горе. Прага пала. Чехия на долгое время потеряла независимость.
В 1624 году были разбиты армии протестантских князей Германии. Так закончился первый период войны.
В 1625 году в борьбу вступает Дания. Ее король Кристиан IV объявил себя защитником всех протестантов Германии. Но имперские войска под командованием Альбрехта фон Валленштейна нанесли датчанам ряд поражений и к 1629 году заняли все их германские владения, а также Ютландию.
Тридцатилетняя война — военный конфликт, продолжавшийся с 1618 по 1648 год и затронувший практически все европейские страны. По разным оценкам, унесла жизни от 5 до 8 миллионов человек.
Именно в течение первых двух этапов войны складывается та военная система и организация, которая принесет Европе так много горя и разрушений. Дело в том, что Фердинанд II, император Священной Римской империи, остро нуждался в средствах для содержания наемных армий. Имперский полководец Валленштейн предложил своему государю «гениальный выход». Было решено не платить наемникам деньги из государственной казны, а переложить содержание войск на население мест, где они квартируют. Причем размер выплат определяли сами военачальники. При невыплате территориями платежей войска получали право самостоятельно взимать средства на свое содержание. Такая организация позволяла в короткий срок собирать огромные наемные армии без значительной нагрузки на бюджет. В то же время это предопределило появление гигантских орд, которые, проходя из конца в конец Германию и Чехию, превратили эти цветущие области в мертвую пустыню. Вскоре эту систему переняли все стороны конфликта.
В 1630 году начинается новый период войны, шведский король Густав II Адольф высаживается в Германии. Его армия была тогда одной из самых боеспособных и дисциплинированных в Европе. В отличие от одичавших наемников, шведские солдаты не грабили население и расплачивались с крестьянами звонкой монетой. Одержав победы при Брейтенфельде и на реке Лех, Густав Адольф занимает большую часть Германии. Протестанты восторженно приветствуют своих «освободителей». Честолюбивый военачальник уже строил планы образования гигантской империи в Центральной Европе. Однако в дело вмешался случай: Густав Адольф случайно погиб в сражении при Лютцене 16 ноября 1632 года. Дальнейшая борьба показала, что небольшая Швеция не в состоянии удержать своих завоеваний. На помощь ей приходит католическая Франция, исконный враг австрийских и испанских Габсбургов.
В 1635 году начинается последний, Франко-Шведский период Тридцатилетней войны. К тому времени противостояние утратило свой религиозный смысл. Французские католики вместе со шведскими протестантами воевали против католических Испании и Австрии.
Кровавая борьба длилась до 1648 года. Центральная Европа никогда прежде не испытывала таких чудовищных бедствий. Богатый и экономически развитый регион превратился в руины. По нему из конца в конец бродили орды одичавших наемников, принося разорения, голод и эпидемии. Выросло целое поколение, не знавшее мира. Люди рождались в военном лагере, вырастали в нем и ложились в могилу под бой лагерных барабанов. Разноплеменные отряды грабили все, что можно и нельзя. Все, что не могли забрать с собой, беспощадно и варварски разрушали. Крестьяне подвергались самым изощрённым пыткам и издевательствам. Жители отвечали солдатам той же монетой. Любому наемнику было намного безопаснее оказаться во вражеском плену, чем в руках вооруженных крестьян, причем их не интересовало, в каком войске он служит.
Настал страшный голод, по лесам прятались банды каннибалов. К бедствиям войны добавились эпидемии чумы, разносимые войсками и толпами беженцев. Ко всем этим ужасам прибавилась массовая охота на ведьм, в обезлюдевшей от войны Германии «ведьм» и «колдунов» сжигали тысячами. Всего на территории Империи население сократилось с 16 до 6 миллионов человек. Война завершилась 24 октября1648 года Вестфальским мирным договором, но Центральная Европа еще многие десятилетия залечивала свои раны.
Тридцатилетняя война — военный конфликт за гегемонию в Священной Римской империи германской нации и Европе, продолжавшийся с 1618 по 1648 год и затронувший в той или иной степени практически все европейские страны. Война началась как религиозное столкновение между протестантами и католиками Германской империи, но затем переросла в борьбу против доминирования Габсбургов в Европе. Конфликт стал последней крупной религиозной войной в Европе и породил Вестфальскую систему международных отношений.
Военное искусство во время Тридцатилетней войны.
Пехота состояла из пикинеров и мушкетеров, которые должны были наступать, а пикинеры — их прикрывать. По мере усовершенствования мушкетов надобность в пикинерах понижалась, но в первой четверти XVII века численность тех и других в пехотном полку была примерно равной. Для эффективного владения оружием требовались продолжительные тренировки.
Важнейшую роль, по крайней мере в атаке, играла кавалерия, составлявшая примерно треть обычной армии. Конники были вооружены и копьями, и пистолями. Пока еще ни в одном государстве не существовало системы поддержания национальной армии на основе призыва и обучения.
Эти профессионалы обычно располагали экспертами, поднаторевшими в наборе рекрутов и их обучении. Армии формировались из людей любых национальностей и вероисповеданий, и, как правило, в них попадали отбросы общества или жители перенаселенных городов и районов, оставшиеся не у дел. Сражаясь, наемный солдат проявлял преданность не сюзерену, а определенному знамени.
Клятва верности давалась не вождю, государству или королю, а знамени, и если знамя захватывал неприятель, то воин имел право последовать за ним. И даже верность флагу была необязательной: нередко те, кто попадал в плен, переходили на сторону врага независимо от того, где в это время развевалось боевое знамя. Кроме того, солдат служил по контракту, и, когда обусловленный срок контракта истекал, он вполне мог переметнуться в другую армию.
И солдаты, и офицеры без малейших угрызений совести переходили из войска в войско и любили, вечерами сидя у костра, обсуждать их достоинства и недостатки. Император за службу платил хорошо, хотя она и считалась тяжелой. Польский король платил еще больше, но отказывался кормить армию зимой.
Правительница Нидерландов тоже выдавала приличное жалованье, правда, ее «календарный» месяц состоял из шести или восьми недель. Однако она привлекала на «службу штатам» одним немаловажным обстоятельством: «Ежели кто-то лишится конечности или станет недееспособным, то он всю жизнь будет получать то же жалованье, которое ему выдавалось до увечья».
Генералы свыклись с тем, что их армии за зиму или из-за непривычно некомфортных условий постоя сокращались почти вдвое. Теоретически за дезертирство полагалась смертная казнь, но поскольку многие весной возвращались в строй, предвкушая поживу, то мудрые офицеры не задавали ненужных вопросов по поводу причин их отсутствия.
«Многие говорят, что Бога здесь нет». Реальности Тридцатилетней войны.
Проявляя бессмысленную жестокость, солдатня сжигала деревни и убивала скот, который не могла увести. В жажде наживы наемники раскапывали могилы в поисках сокрытых сокровищ, прочесывали леса, где укрывались лишенные крова крестьяне, убивали на месте тех, кого находили, забирая узлы с домашним скарбом и сбережениями. Они крушили и грабили церкви, а когда один пастор, оказавшийся храбрее других, не пустил их в храм, они отрубили ему руки и ноги, оставив истекать кровью на алтаре — как жертву, принесенную его протестантскому богу. Чума косила истощенных людей, полностью вымирали лагеря беженцев. Нищета и голод убивали в человеке чувства собственного достоинства и стыдливости. Уже более не считалось зазорным просить подаяние. Добропорядочные бюргеры не стыдились выпрашивать милостыню в соседних домах, и благотворительность иссякла не из-за отсутствия сердоболия и сострадания, а из-за нехватки средств. Изгнанные пасторы превратились в странников и бродили по землям, надеясь найти тех, кто не просто захочет, а сможет приютить их. В Верхнем Пфальце католические священники умоляли правительство помочь своим униженным и нищенствующим предшественникам.
В Тироле в 1628 году перемалывали на хлеб бобовые стебли, в Нассау в 1630-м — желуди и корни. Даже в Баварии на дорогах лежали неубранные трупы умерших от голода. На берегах Хафеля урожай в 1627 году обещал быть неплохим, но отступавшие датчане и преследовавшие их имперцы уничтожили его.
«Я слышу только стенания и вижу только мертвецов, — писал в 1629 году сэр Томас Роу из портового города Эльбинга в Данцигском заливе. — Проехав восемьдесят английских миль, мы не нашли ни одного целого дома, в котором можно было бы остановиться на ночлег; нам встретились лишь несколько изможденных женщин и детей, копавшихся в кучах навоза в поисках зерна».
Не важно, в каком бедственном положении находились люди. Солдаты продолжали грабить и истязать. «Мечом возделать землю, мечом снять урожай», — пела солдатня и с энтузиазмом делала то, о чем пела.
В одном Кольберге наемники спалили пять церквей со всеми амбарами и складами, и поджигали они дома и храмы чаше всего ради забавы, посмотреть на огромные костры. Оккупанты сознательно сжигали ухоженные предместья, где бюргеры разводили сады и огороды, чтобы освободить место для фортификационных сооружений.
В Тюрингии отряд из воинства Валленштейна, напившись в одном из подвальчиков, которыми знамениты эти места и по сей день, развлекался тем, что стрелял в низкие окна по ногам прохожих.
Вражда с солдатами усугубляла и без того тяжелую жизнь в городах. Гражданская война между войсками и крестьянами разгоралась то тут, то там; в Дитмаршене она сопровождалась ежедневными убийствами, поджогами, налетами на полевые лагеря и ответными расправами с целыми деревнями. Гриммельсхаузен в своем романе «Симплициссимус» описывает многие ужасы войны, то, как солдаты засовывают большие пальцы несчастных крестьян в пистолеты, имитируя пыточные тиски, обтягивают веревкой голову до тех пор, пока глаза не вылезают из орбит, поджаривают на костре или в печи, заливают в рот помои, что впоследствии получило название «шведского коктейля». Они придумали и такое спортивное развлечение: выстраивали узников в ряд, одного за другим, и расстреливали, заключая пари и соревнуясь в том, кто уложит больше жертв одним выстрелом.
Одна из кровавых трагедий Тридцатилетней войны. Падение Магдебурга.
Два дня, начиная с 17 мая 1631 года, католики безуспешно штурмовали город, хотя бюргеры уже начали требовать от Фалькенберга капитуляции, боясь, что продолжение борьбы приведет к беспощадным грабежам. Командующий оставался непреклонен, уверовав, видимо, в неприступность своей обороны. 20 мая, утром, между шестью и семью часами, при сильном пронзительном ветре Паппенгейм (главнокомандующий войсками Католической лиги в Тридцатилетней войне.
), видя нерешительность Тилли (имперский фельдмаршал, знаменитый полководец Тридцатилетней войны) и не надеясь получить от него приказ, сам повел солдат на штурм. Защитники города, уступавшие имперцам в численности, сражались стойко, в упорной схватке погиб Фалькенберг, но католикам удалось прорваться через ворота с двух сторон города и Магдебург пал.
Солдаты, опьяненные победой, не подчинялись никаким командам и увещеваниям. Паппенгейм, употребив физическую силу, с трудом вырвал из рук озверевших мародеров раненого администратора Христиана Вильгельма. Многие видели, как Тилли метался в толпе, неуклюже держа на руках младенца, которого он подобрал с тела умершей матери.
Заметив настоятеля монастыря, генерал приказал ему увести всех женщин и детей в собор, единственное место, где он мог еще уберечь их от своего разбушевавшегося воинства. Монах, проявляя недюжинную отвагу, спас по меньшей мере шестьсот человек.
Известно, что Паппенгейм поджег одни из ворот во время штурма, и ветер разнес едкий дым горящего пороха по всему городу. Однако ближе к полудню огонь вспыхнул почти одновременно сразу в двадцати местах. Тилли и Паппенгейму некогда было узнавать, что стало причиной возгораний, — они пытались заставить пьяных и буйных солдат тушить пожары.
Но ветер дул с такой силой, что за несколько минут город превратился в гигантский костер, деревянные дома, охваченные пламенем, разваливались один за другим. В огне гибла и армия. Густым дымом заволокло целые кварталы.
Город горел до глубокой ночи, и пожарища тлели еще три дня, черные дымящиеся руины вокруг величественного готического собора. Как это все случилось, никто не знал и тогда, не знает и сегодня. Тилли и Паппенгейм, глядя на развалины и повозки, в продолжение четырнадцати дней увозившие к реке обуглившиеся тела, понимали только одно: Магдебург теперь не сможет накормить и приютить ни друга, ни врага.
Это обстоятельство и навело некоторых историков на мысль о том, что пожары заранее спланировал Дитрих фон Фалькенберг, поручив проведение операции доверенным жителям города и солдатам, его фанатичным сторонникам. Он намеревался в случае сдачи Магдебурга уничтожить и сам город, и армию Тилли, празднующую победу. И в то время слухи на эту тему имели хождение.
Никаких свидетельств умышленного поджога не существует, руины их не оставили. Во время массовых грабежей легко могут возникнуть пожары, а сильный ветер моментально распространит их по деревянным строениям. Не вызывает сомнений лишь одно: ни Тилли, ни Паппенгейм не были заинтересованы в том, чтобы разрушить город, в котором собирались жить, есть, пить и добывать средства для содержания армии.
Основные запасы продовольствия в городе выгорели, но когда солдаты вернулись, чтобы осмотреть руины в поисках чего-нибудь ценного, они то там, то сям обнаруживали подвалы с винными бочками, уцелевшими от огня. И воинство Тилли продолжало гулять еще два дня, манкируя своими обязанностями, напиваясь вусмерть и плюя на офицеров.
22 мая Тилли начал наводить порядок. Голод косил одинаково и горожан и солдат, бродячие собаки дрались за трупы и разрывали захоронения. Дабы предотвратить чуму, Тилли распорядился сбрасывать тела в Эльбу. Ниже города берега были усеяны распухшими трупами, колыхавшимися в тростнике, и над ними кружило горластое воронье.
Из тридцати тысяч жителей в Магдебурге уцелело около пяти тысяч, в основном женщины. Солдаты спасали их первыми и уносили в лагерь, а потом уж начинали заниматься грабежом. Когда все закончилось, Тилли попытался внести какую-то организацию в отношения между полами.
Генерал послал к солдатам священников уговаривать их жениться на своих жертвах, забыв, правда, дать им хоть немного денег. Оставшимся в живых в Магдебурге мужчинам разрешалось выкупить своих женщин за наличные, предлагая себя взамен или нанимаясь в услужение к поработителям.
Европа, узнав о трагедии Магдебурга, ужаснулась. В Вене хранили гробовое молчание, в протестантских странах возмущались и негодовали. Злодеяние, совершенное в городе и затмившее военную победу католиков, преподносилось как преднамеренный акт завоевателей, и Тилли навеки вошел в историю в образе «истязателя» Магдебурга. И многие годы после трагедии имперские солдаты могли найти для постоя только так называемые магдебургские квартиры, то есть чистое поле.
В западной истории Тридцатилетняя война осталась одним из самых тяжёлых европейских конфликтов до мировых войн XX века. Общие потери по разным оценкам колебались от 5 до 8 миллионов человек. Многие регионы потерявшей от 20 до 45 % своего населения Священной Римской империи были опустошены и долгое время оставались безлюдными. На территории Германии от войны, голода и эпидемий погибло около 40 % сельского населения и около трети городского. Из книги «Тридцатилетняя война» автор – Сесили Вероника Веджвуд. часть фото взято отсюда http://gorbutovich.livejournal.com/88970.htmlСредневековьеТридцатилетняя войнаИсторияДлиннопост
Солдаты Тридцатилетней войны[32]Войско того времени состоит из наемников, получающих скудное жалование, которое выплачивается им нерегулярно. Они пробавляются тем, что грабят деревни. Осада города — дело долгое. В то время как войска идут на приступ, арьергард рассеивается по деревням. Солдаты играют в карты и кости, пьянствуют и занимаются грабежом. Они живут тем, что удается награбить, и доводят деревни до полного разорения, сея смерть на своем пути.
Гриммельсхаузен, родившийся около 1622 года в Германии, провел все свое детство в краях, опустошенных Тридцатилетней войной. Его автобиографический роман «Жизнь искателя приключений Симплиииуса Симплициссимуса» свидетельствует о жестоких солдатских обычаях:
«Когда эти господа входили в комнаты, прокуренные моим отцом, их первой задачей было разместить лошадей; потом каждый приступал к достижению своей цели, которая, казалось, заключалась в том, чтобы все сокрушить и все разорить. В то время как одни резали скот, чтобы сварить или пожарить мясо, другие переворачивали дом вверх дном. Иные связывали тюки из белья, одежды, домашней утвари, словно собирались открыть торговлю подержанными вещами; то, что они считали не заслуживающим внимания, рвали в клочья… Для развлечений они загоняли пистолетом камешки в огонь,
Солдаты Тридатилетней войныа вынимать их заставляли крестьян голыми руками, и мучили этих горемык, будто речь шла о сожжении колдунов. К тому же, солдаты уже бросили в печь одного из арестованных крестьян и старались ее разжечь, хотя он еще ни в чем не сознался…» Все эти солдаты были наемниками, которые растранжирили свое жалованье и грабили как вражеские территории, так и те места, где их размещали на постой.
Торжествующая монархия. — М.: Терра, 1995Наемники грабили не только деревни.
Вот как Фридрих Шиллер в своей «Истории Тридцатилетней войны» описывает взятие г. Магдебурга войсками Габсбургов[33] и католической лиги.
«Теперь штурмующие открывают двое ворот перед главной армией и императорский полководец граф Тилли[34] вводит в город часть своей пехоты. Она тотчас занимает главные улицы, и пушки, расставленные здесь, загоняют граждан в дома, чтобы ожидать там решения своей участи.
Недолго оставляют их в неизвестности: два слова графа Тилли решают судьбу Магдебурга. И более человечный полководец напрасно пытался бы давать приказ таким войскам о пощаде; Тилли же даже не пытался это сделать. Солдат, ставший благодаря молчанию полководца властелином над жизнью граждан, врывается внутрь домов, чтобы здесь удовлетворить все необузданные вожделения своей скотской души.
Быть может, молящая невинность находила кое-где пощаду пред немецким ухом, но не пред немым ожесточением валлона из войск Паппенгейма. Едва началась эта резня, как распахнулись все остальные ворота, и на несчастный город бросилась вся кавалерия и страшные банды хорватов.
Открылось страшное избиение, для воспроизведения которого нет языка у истории, нет кисти у искусства. Ни невинное детство, ни беспомощная старость, ни юность, ни пол, ни положение, ни красота не обезоруживают ярости победителей. Женщин насилуют в объятиях их мужей, дочерей у ног их отцов, и у беспомощного пола есть одно лишь преимущество — быть жертвой удвоенной ярости.
Ничто — ни потаенность места, ни святость его — не могло спасти от всюду проникавшей жадности. В одной церкви нашли пятьдесят три обезглавленных женщины. Хорваты забавлялись тем, что бросали младенцев в огонь; валлоны Паппенгейма закалывали младенцев у груди матерей.
Некоторые офицеры католической лиги, возмущенные этими невероятными неистовствами, позволили себе напомнить графу Тилли, что следовало бы прекратить резню. „Придите через час, — ответил он, — я посмотрю, что можно будет сделать. Надо же вознаградить солдата за его труды и за опасности“.
Ужасы продолжались без перерыва, пока, наконец, дым и пламя не остановили грабежа. Для того, чтобы усилить замешательство и сломить сопротивление граждан, еще с самого начала в некоторых местах подожгли дома. Теперь поднялась буря, разнесшая огонь по всему городу, и пожар со страшной быстротой охватил все.
Ужасна была сутолока среди чада и трупов, среди сверкающих мячей, среди обрушившихся домов и потоков крови. Воздух накалился, и невыносимый жар заставил, наконец, даже этих убийц искать убежища в лагере.
Менее чем в 12 часов этот многолюдный, обширный город, один из лучших городов Германии, был обращен в пепел, за исключением двух церквей и нескольких хижин. Четыреста богатейших граждан были спасены от смерти благодаря корыстолюбию офицеров, которые рассчитывали получить от них богатый выкуп. Это человеколюбие выказали, главным образом, офицеры лиги, и в сравнении со свирепой резней императорских солдат их поведение заставляло смотреть на них как на ангелов-хранителей.
Едва затих пожар, как толпы императорских солдат явились снова, полные жажды добычи, чтобы грабить в пепле и развалинах. Многие задыхались от дыма, многие поживились хорошо, так как граждане попрятали свое добро в погреба. Наконец, 13 мая, после того, как главные улицы были очищены от трупов и мусора, в городе появился сам Тилли.
Чудовищно, ужасно, возмутительно было зрелише, представшее здесь перед человечеством. Оставшиеся в живых выползали на груды трупов, дети искали родителей с разрывающими душу воплями, младенцы сосали мертвые груди матерей. Чтобы очистить улицы, пришлось выбросить в Эльбу более шести тысяч трупов; неизмеримо большее количество живых и мертвых сгорело в огне; общее число убитых простиралось до тридцати тысяч».
И.Шиллер. История Тридцатилетней войны. — М.: Академия, 1937Следующая глава
(Ганс Якоб Кристоффель фон Гриммельсгаузен, «Симплициссимус»)Отрывок из романа немецкого писателя XVII в. Ганса Якоба Кристоффеля фон Гриммельстаузена «Симилициссимус» (1668 г.). Действие происходит в Европе в годы Тридцатилетней войны. Повествование ведется от лица главного героя. Герой романа Эйленшпигель описывает разгром деревни, в которой он жил. Солдаты напали на дом Эйленшпигеля…
Хотя и не расположен я вести миролюбивого читателя вслед за той бездельнической ватагой в дом и усадьбу моего батьки, ибо там случится много худого, однако ж добрый порядок моей повести, которую оставлю я любезному потомству, того требует, чтобы поведал я, какие мерзкие и поистине неслыханные свирепости чинились повсюду в нашу немецкую войну, и особливо своим собственным примером свидетельствовал, что таковые напасти часто ниспосланы нам благостным провидением и претворены нам на пользу. Ибо, любезный читатель, кто бы сказал мне, что есть на небе бог, когда бы воины не разорили дом моего батьки и через такое пленение не принудили меня пойти к людям, кои преподали мне надлежащее наставление? До того мнил я и не мог вообразить себе иначе, что мой батька, матка, Урселе и прочая домашняя челядь только и живут одни на земле, понеже иного какого человека я не видывал и о другом человеческом жилье, кроме описанной перед тем шляхетской резиденции, где я тогда дневал и ночевал, не ведал.
Но вскорости узнал я, каково происхождение людей на сем свете, что нет у них постоянного пристанища, а весьма часто, прежде всякого чаяния, принуждены они покинуть сию юдоль; был я тогда только по образу своему человек и по имени христианин, а в остальном совершенно скот. Однако ж всевышний, взирая милостивым оком на мою простоту, пожелал привести меня вместе к познанию его и самого себя. И хотя были у него к тому тысячи различных путей, нет сомнения, восхотел избрать тот, на коем батька мой и матка в назидание другим за нерадивое воспитание должным образом наказаны будут.
Первое, что учинили и предприняли те всадники в расписанных копотью покоях моего батьки, было то, что они поставили там лошадей; после чего всяк приступил к особливым трудам, кои все означали сущую погибель и разорение. Ибо в то время, как некоторые принялись бить скотину, варить и жарить, так что казалось, будто готовится тут веселая пирушка, другие свирепствовали во всем доме и перешарили его сверху донизу, так что не пощадили даже укромный покой, как если бы там было сокрыто само золотое руно Колхиды. Иные увязывали в большие узлы сукна, платья и всяческую рухлядь, как если бы сбирались открыть ветошный ряд, а что не положили взять с собою, то ломали и разоряли до основания; иные кололи шпагами стога соломы и сена, как будто мало им было переколоть овец и свиней; иные вытряхивали пух из перин и совали туда сало, сушеное мясо, а также утварь, как будто оттого будет мягче спать.
Иные сокрушали окна и печи, как если бы их приход возвещал нескончаемое лето; сминали медную и оловянную посуду, после чего укладывали ее погнутой и покореженной; кровати, столы, стулья и скамьи они все пожгли, хотя на дворе лежало сухих дров довольно. Напоследок побили все горшки и миски, либо оттого, что с большей охотой ели они жаркое, либо намеревались тут всего один раз оттрапезовать.
Со служанкой нашей в хлеву поступили таким родом, что она не могла уже оттуда выйти, о чем, по правде, и объявлять зазорно. А работника они связали и положили на землю, всунули ему в рот деревянную пялю да влили ему в глотку полный подойник гнусной навозной жижи, кою называли они «шведский напиток», что, однако ж, не пришлось ему по вкусу и произвело на лице его удивительные корчи, через то принудили они его свести некоторых из них в иное место, где взяли людей и скот и пригнали на наш двор, а были там посреди них мой батька, моя матка и наша Урселе.
Тут стали они отвинчивать кремни от пистолетов и на их место ввертывать пальцы мужиков и так пытали бедняг, как если бы хотели сжечь ведьму, понеже одного из тех пойманных мужиков уже засовали в печь и развели под ним огонь, хотя он им еще ни в чем не признался. Другому обвязали голову веревкой и так зачали крутить палкой ту веревку, что у него изо рта, носа и ушей кровь захлестала. Одним словом, у каждого из них была своя хитрость, как мучить крестьян, и каждый мужик имел свою отличную от других мýку.
Однако ж батька, по тогдашнему моему разумению, был всех счастливее, понеже он смеючись признавался во всем, что иные принуждены были сказать с болью и жалостливыми воплями, и такая честь случилась ему, нет сомнения, для того, что он был хозяин, ибо они связали его по рукам и ногам так, что он не мог пошевелиться, посадили к огню и натерли ему подошвы мокрой солью, а наша старая коза ее тотчас же слизывала, через что происходило щекотание, так что он, казалось, мог лопнуть со смеху. Сие показалось мне столь приятным и любезным (понеже я моего батьку в таком долгом смехе никогда не видывал и не слыхивал), так что и я ради доброго кумпанства либо оттого, что не слишком много разумел, принужден был от всего сердца рассмеяться. С тем смехом признал он свою вину и объявил сокрытое сокровище, где золота, жемчуга, драгоценных каменьев было больше, чем можно было надеяться сыскать у мужика.
О захваченных женах, дочерях и служанках не могу особливо ничего сообщить, ибо воины не допускали меня смотреть, как они с ними поступали. Однако ж я довольно знаю, как инде в различных уголках были слышны ужасающие вопли, почитай что и моя матка, и наша Урселе не избежали той общей участи. Посреди такого несчастия вертел я жаркое на роженьке и ни о чем не заботился, ибо я еще всего того надлежащим образом не разумел; пополудни я помогал поить лошадей, каким средством и привелось мне попасть в хлев к нашей служанке, которая была диковинным образом вся растрепана; я не узнал ее, она же сказала мне хворым голосом: «Малой, удирай‑ко отсюдова, а не то заберут тебя те всадники, норови как бы уйти, видишь, как тут худо».
Шведский напиток – по имени шведов, принимавших участие в Тридцатилетней войне.
5.3. ИТОГИ ВОЙНЫ.
Источники:
