В течение длительного периода почти непрерывных войн против Франции у власти в Англии находилась партия тори, отражавшая интересы, прежде всего, крупных землевладельцев. Во время войны их доходы увеличились за счет роста цен на зерно и хлеб. Когда война закончилась, и зерно могло поступать в Англию по более низким ценам, они не захотели терять свои прибыли и добились принятия парламентом в 1815 г.
«Хлебных законов». Сущность их заключалась в установлении высоких пошлин на ввозимое из-за границы зерно, что удорожало стоимость хлеба внутри страны и сохраняло прибыли крупных землевладельцев. Эта политика правительства привела к усилению движения за парламентскую реформу, которая должна была покончить с монопольной властью земельной аристократии и открыть более широкий доступ в парламент промышленной буржуазии.
Движение за реформу парламента нарастает. В партии тори появляются сторонники предоставления некоторых уступок промышленной буржуазии. Во главе этих тори стал один из виднейших государственных деятелей Англии первой половины XIX века Джордж Каннинг, его сторонников называли каннингитами. Они признавали необходимость того, чтобы партия тори учитывала интересы не только землевладельческой аристократии, но и промышленников, и отказалась от аграрного протекционизма. В 1822 г. после самоубийства влиятельного тори министра иностранных дел Кестльри (Каслри) министерство возглавил Каннинг. Он повел внешнюю политику в интересах промышленной и торговой буржуазии, открыл для Англии новые рынки сбыта в Латинской Америке. В качестве министра внутренних дел в это правительство вошел еще один из виднейших лидеров партии тори, склонный к сближению с вигами, Роберт Пиль (1788-1850). В 1828 г. Каннинг возглавил правительство, но в том же году этот, по словам Ф. Гизо, «гибкий новатор» умер. Правительство возглавил правый тори герцог Веллингтон, победитель Наполеона при Ватерлоо. Правивший Англией в то время король Георг III (1760-1820) страдал психическим заболеванием. Регентом при нем был его сын, ставший после смерти отца королем под именем Георга IV. В 1830 г. этот, по отзывам современников, «пресыщенный развратник» умер. Трон унаследовал его брат Вильгельм IV. В тот год в Париже произошла Июльская революция, которая способствовала усилению движения за парламентскую реформу в Англии. Реформа была необходимой, т. к. со времени установления избирательных округов многие сельские местности пришли в упадок, обезлюдели, превратились в так называемые «гнилые местечки» (rotten boroughs), но сохранили право посылать своих представителей в парламент. С тех пор выросли новые города, не имевшие таких прав. Парламентская реформа должна была привести количество посылаемых депутатов в соответствие с численностью населения избирательных округов.
Виги требовали реформы «во избежание революции». Правительство тори всячески противилось её проведению. В стране нарастало недовольство.
На очередных выборах партия вигов получила большинство мест в палате общин. Король вынужден был дать отставку правительству Веллингтона, упорному противнику реформы. Назначенное королем правительство Э.
Грея из членов партии вигов представило в парламент билль о реформе. Палата общин его приняла, но палата лордов, в которой по-прежнему преобладали правые тори, не утвердила этот билль. По всей стране прокатилась волна возмущения их политикой.
Король вынужден был оказать поддержку вигам. Он дал обещание Э. Грею назначить 60 новых лордов, которые не будут препятствовать прохождению билля о реформе, и в таком составе верхней палаты билль будет утвержден.
Веллингтон и другие лидеры тори предпочли отказаться от противодействия реформе парламента, чтобы не допустить «оскорбления достоинства лордов». Они не явились на заседание, на котором проводилось голосование по биллю, и реформа была принята в 1832 г. Сопротивление тори реформе так негативно отразилось на старом имени партии, что её члены предпочли новое название – консерваторов.
В первой палате общин, избранной по новой избирательной системе, их оказалось всего 150 человек. Произошли изменения и в партии вигов. Наряду с умеренными вигами-аристократами, появились депутаты, настроенные более радикально.
Общим названием этих двух групп вигов стало либералы. С этого времени термины консерваторы и либералы постепенно заменяют старые названия партий тори и виги.
По реформе 1832 г. ликвидировались избирательные округа 56 «гнилых местечек», для 30 других уменьшалось число депутатов. Освободившиеся места были распределены между рядом новых городов и многонаселенных деревенских округов. Несколько новых мест было предоставлено Ирландии, Шотландии и Уэльсу. Как в городах, так и в сельских местностях избирательный ценз был унифицирован. В городах избирательное право предоставлялось всем собственникам и арендаторам домов, приносящих не менее 10 фунтов стерлингов дохода в год, а в деревнях распространено на всех собственников и арендаторов земли, имевших не менее 10 фунтов стерлингов дохода с земли. Не получили избирательных прав рабочие и та часть буржуазии, чьи доходы были меньше указанной суммы. Неравенство избирательных округов полностью не ликвидировалось и сохранялось открытое голосование. Парламентская реформа 1832 г. обеспечила промышленной буржуазии большинство мест в палате общин и означала переход власти в стране от лендлордов к промышленной буржуазии. Причины того, что это произошло не в результате кровопролитной революции, как во Франции, а путем реформы сверху, влиятельный в то время английский историк и политический деятель Томас-Бабингтон Маколей (1800-59) объяснял более уравновешенным характером англосаксов по сравнению с импульсивным нравом галлов. Реформа 1832 г. открыла путь постепенной демократизации парламента, процесс которой растянулся до конца ХIХ века. В 1835 г. была проведена городская реформа. Старая система кооптации, сохранявшаяся в городах, приводила к тому, что представители нескольких семей навсегда засели на должностях мэров и в муниципальных советах. Новая система городского управления вводила в городах и местечках выборные мэрии и советы, избираемые всеми главами семейств, внесенных в налоговые списки. Вскоре была несколько расширена свобода вероисповедания, вводился гражданский брак. Был снижен налог на бумагу, в четыре раза сокращались гербовые сборы с газет, что увеличило их тиражи и сделало доступными для средних слоев населения. В 1839 г. была проведена почтовая реформа в связи с тем, что получатель письма, который должен был оплатить почтальону его доставку, нередко отказывался это сделать, не имея требуемой суммы. После реформы оплату производил отправитель письма, оплачивая единую сумму за почтовую марку, наклеиваемую на конверт. Вскоре эта система почтовой связи была воспринята и на континенте.
В 1829 г. произошло уравнение в политических правах католиков и членов многочисленных христианских сект, до того не имевших доступа в парламент. Лишение их этого основополагающего права осуществлялось ранее, можно сказать, по-английски – не прямым запретом, а с помощью формулы принесения присяги членом парламента, приемлемой лишь для последователей англиканской церкви. В феврале 1828 г. в нижнюю палату было внесено предложение об изменении пресловутой формулы. Премьер-министром был тогда герцог Веллингтон, в политике олицетворявший традиции консерватизма. Но давление снизу было значительным, особенно со стороны католиков-ирландцев. Веллингтон встал перед выбором – или уступить, или удалиться в отставку, передав власть (впервые за сорок лет!) вигам. Он предпочел первое (апрель 1829 г.). Эмансипация католиков не привела к социальному миру – слишком очевидны были изъяны государственной структуры и чересчур велики силы, стремившиеся их реформировать. Ирландцы во главе с О’Коннеллом вступили в борьбу за отмену унии с Англией и восстановление в Дублине своего парламента (движение рипилеров). Оставалась весьма архаичной избирательная система. Округа застыли незыблемо, как были скроены в начале XVII в. при короле Якове I. Единого избирательного ценза не существовало; в деревнях голосовали «свободные землевладельцы» с доходом свыше 40 шиллингов в год; в городах царила полная разноголосица, но важно было овладеть собственностью. Система игнорировала воистину гигантские демографические изменения предшествовавших двух веков. Индустриальный гигант Бирмингем вообще был лишен представительства; промышленный Йоркшир был представлен двумя депутатами – ровно столько, сколько посылал в нижнюю палату обезлюдевший Олд Сарум; одна деревня была поглощена океаном, еще одна исчезла с лица земли, и место ее заняло болото, поросшее вереском. Всеми этими «гнилыми» и «карманными» местечками распоряжались лендлорды, набиравшие здесь свои «команды». Всего в голосовании участвовали 160 тыс. человек на 16 млн. населения. Зачастую место просто продавалось, что было нетрудно при десятке-другом избирателей, и даже существовала такса: такие округа делились на «дешевые» и «дорогие». Три течения слились в мощный поток с требованием реформ. Для «низов» зло выступало в виде ненавистных хлебных законов, означавших дороговизну продовольствия, а за этим стоял парламент с его неправедным представительством. Обретшая силу промышленная буржуазия не удовлетворялась прибылями от заокеанских рынков и требовала доступа к реальной власти. Для нее снижение цен на хлеб открывало перспективу уменьшения заработной платы. А во главе движения встали радикалы, сторонники демократизации конституционных норм. В роли идеолога выступал Ричард Кобден, убежденный сторонник свободы торговли, которую он считал ключом к благосостоянию. Перед самыми всеобщими выборами, пришедшимися на, осень 1830 г., пришла весть о революции во Франции, вдохновившая реформаторов. Премьер, герцог Веллингтон, с порога отметал всякую возможность изменения избирательного закона как покушение на британскую конституцию, являвшуюся, по его словам, верхом совершенства, доступным человеческой природе. Кабинет подал в отставку, и новый король Вильям (Вильгельм) IV поручил формирование правительства лидеру вигов Чарлзу Грею, более доступному новым веяниям. Он был готов потесниться и допустить нуворишей к власти, отнюдь не выпуская ее из рук правящей элиты. Будучи, по собственным словам, «аристократом по натуре и положению», он хотел с помощью реформы «обеспечить прочную почву для сопротивления дальнейшим инновациям». Предвидя ожесточенное противодействие палаты лордов, он заручился обещанием короля возвести в пэры столько людей, сколько потребуется для создания послушного правительству большинства в верхней палате. Напуганные перспективой «инфляции» на пэров, лорды сдались. И все же потребовались еще одни выборы, чтобы билль прошел и стал законом. Итоги двухлетней борьбы: 56 «гнилых» местечек потеряли право на представительство; еще 31 округ из двухместного стал одноместным; округа были перекроены к выгоде для промышленных центров, но очень непоследовательно. Непременным условием права на участие в выборах являлось наличие определенного имущества, хотя ценз, по английскому обычаю, был определен крайне запутанно. Весть о принятии 7 июня 1832 г. закона вызвала в стране ликование: созывались митинги, устраивались пикники, возжигались фейерверки. Но радость для многих оказалась преждевременной, хотя акт и добавил к спискам избирателей более двухсот тысяч человек. И все же в выборах участвовала лишь /6 часть взрослого мужского населения. Тайного голосования не предусматривалось, а это означало, что в массе небольших сельских округов сквайр и приходский священник по-прежнему имели решающее слово. Сохранилось много «карманных» местечек. Первые акты нового парламента были благоприятными: отмена рабства в Британской империи и, благодаря энергии филантропа лорда Шефтсбери, принятие первого действенного «фабричного закона», предусматривавшего сокращение рабочего дня для детей 9-12 лет на текстильных предприятиях до 48 часов в неделю, а юношей и девушек до 18 лет -68 часами. Таковы тогда были представления о гуманности. Грея на посту премьера сменил виконт Вильям Мелборн. Добившаяся участия (не более того!) в управлении городская буржуазия «отблагодарила» поддержавшие ее низы Законом о бедных 1834 г., круто изменившим существовавшие прежде формы призрения. По уходившим в средние века обычаям, узаконенным во второй половине XVI в. королевой Елизаветой I, каждый приход должен был содержать своих сирых и убогих, выделяя для этого соответствующие средства. Уже давно лендлорды, фермеры и промышленники выражали недовольство чрезмерной расточительностью и обременительностью для них прежних правил. Принятый акт разрешил предоставлять помощь на дому лишь престарелым и больным. Всех остальных надлежало помещать в работные дома, что больше походило на тюремное заключение. Открыто провозглашаемый принцип сводился к тому, чтобы обитателям названных учреждений было так плохо, что лишь отчаяние могло заставить переступить их порог. В работных домах жен разлучали с мужьями, а родителей – с детьми; добропорядочные, но впавшие в бедность граждане, случалось, помещались вместе с уголовниками, замужние женщины – с проститутками. Все это дополнялось изнурительным и бессмысленным (нарочно!) трудом и скудной пищей. Пауперам запрещалось покидать свои узилища (иначе их не назовешь!). Во время приема пищи не допускались разговоры; запрещалось курение. Эти мрачные заведения были окрещены Бастилиями и возбуждали чувство негодования у гуманно настроенной общественности. Подлинно обвинительным актом против них является роман Чарлза Диккенса «Оливер Твист», герой которого имел несчастье очутиться в таком учреждении для детей. В 1835 г. тори прорвались (ненадолго) к власти. Этот малозначительный эпизод был знаменателен тем, что сэр Р. Пил обратился к своим избирателям с Тамвортским манифестом, с которого, как принято считать, началась история современной консервативной партии, преемницы тори. Пил, выходец из среды промышленной буржуазии, высказывался за то, чтобы «соединять твердую приверженность установленному правопорядку с исправлением явных злоупотреблений и устранением (причин) для недовольства». Так в стоячей воде торизма появилась свежая реформаторская струя, обеспечившая партии продление жизни. Завершение промышленной революции. Промышленная революция завершилась под стук паровозных колес. В 1825 г. Дж. Стефенсон провел пассажирский состав между Стоктоном и Дарлингтоном. Ревнители старины и поклонники дилижанса были в ужасе, предрекая чуть ли не конец света: отравленная дымом земля перестанет приносить урожаи, звери и птицы повыведутся, и не на кого даже будет охотиться благородным джентльменам. Но пыхтящее и чадящее чудовище уверенно прокладывало себе дорогу в жизнь. В 1830 г. линия протяженностью в 100 км связала текстильный Манчестер с портовым Ливерпулем. А дальше строительство пошло даже не семимильными, а стомильными шагами: к 1850 г. Англия покрылась сетью железных дорог, их общая протяженность достигла 50 тыс. км. Железнодорожная лихорадка дала толчок металлургии, машиностроению, горнорудному и строительному делу. Выплавка чугуна за двадцатилетие выросла втрое и перевалила за 2 млн. т при значительном совершенствовании технологического процесса. Те же железные дороги породили паровозе- и вагоностроение. Однако не произошло ничего похожего на самопожирающий процесс гипертрофированного развития тяжелой индустрии. И по товарной продукции, и по числу занятых первое место продолжала занимать текстильная промышленность (1050 тыс. рабочих в 1850 г. по сравнению с 220 тыс. в угледобыче), прежде всего хлопчатобумажная, изделия которой составляли 70% британского экспорта. Но в середине века машинное производство, включая машиностроение, одержало победу во всех основных отраслях. Промышленный переворот был завершен. Англия превратилась в мастерскую мира, с ее изделиями никто не мог конкурировать на равных. Хотя экспорт отставал по темпам роста – сказывалась таможенная огороженность традиционных европейских рынков,- но цифры роста выглядели все же внушительно: 45 млн. ф. ст. в 1830 г. и 70 млн. ф. ст. в 1850 г., причем вывозилась почти исключительно промышленная продукция. Лондон стал мировым торговым и финансовым центром. Быстро менялась демографическая ситуация: уже в 40-х годах в индустрии и коммерции было занято 42% самодеятельного населения, а в сельском хозяйстве – всего 28%. Двухмиллионный Лондон превратился в город-гигант; за ним следовали не древние Йорк и Кентербери, а молодые Манчестер, Бирмингем, Глазго. Деревня и ремесло выбрасывали на рынок труда все новые и новые массы людей, а условия производства, его раздробленность на множество простейших операций позволяли предпринимателям широко прибегать к неквалифицированному труду, особенно женщин и детей (из-за его дешевизны). Громадные и все растущие доходы и теоретически, и практически делали вполне возможным повышение заработной платы, но индустриальная буржуазия не была к этому готова ни идейно, ни нравственно. Над ней довлели представления эпохи первоначального накопления капитала, пережитки кальвинистски-пресвитерианских представлений о богоугодности преуспеяния в делах, не отягощаемых мыслью о греховности низведения ближнего своего до нищенского состояния. В понятие о конституционных свободах входила и свобода найма, не связывавшая работодателя какими-либо обязательствами по отношению к нанимаемым; на последних распространялся закон о хозяевах и слугах, ставивший их в неравноправное положение. В июне 1839 г. Джон Рассел заявил в парламенте, что процветание страны проистекает из свободы – слова, коммерции, политики, религии. Рабочие же беспорядки он приписывал агитации «зачинщиков», «волнующих население разнузданными революционными речами, призывающих к неповиновению властям и закону». Понадобились жестокие для правящих сфер уроки чартизма, голода 40-х годов в Ирландии и подъема рабочего движения, чтобы побудить их вступить на тот путь, который/заслужил британской буржуазии репутацию самой благоразумной и предусмотрительной в мире.
В 1829 г. произошло уравнение в политических правах католиков и членов многочисленных христианских сект, до того не имевших доступа в парламент. Лишение их этого основополагающего права осуществлялось ранее, можно сказать, по-английски – не прямым запретом, а с помощью формулы принесения присяги членом парламента, приемлемой лишь для последователей англиканской церкви. В феврале 1828 г. в нижнюю палату было внесено предложение об изменении пресловутой формулы. Премьер-министром был тогда герцог Веллингтон, в политике олицетворявший традиции консерватизма. Но давление снизу было значительным, особенно со стороны католиков-ирландцев. Веллингтон встал перед выбором – или уступить, или удалиться в отставку, передав власть (впервые за сорок лет!) вигам. Он предпочел первое (апрель 1829 г.). Эмансипация католиков не привела к социальному миру – слишком очевидны были изъяны государственной структуры и чересчур велики силы, стремившиеся их реформировать. Ирландцы во главе с О’Коннеллом вступили в борьбу за отмену унии с Англией и восстановление в Дублине своего парламента (движение рипилеров). Оставалась весьма архаичной избирательная система. Округа застыли незыблемо, как были скроены в начале XVII в. при короле Якове I. Единого избирательного ценза не существовало; в деревнях голосовали «свободные землевладельцы» с доходом свыше 40 шиллингов в год; в городах царила полная разноголосица, но важно было овладеть собственностью. Система игнорировала воистину гигантские демографические изменения предшествовавших двух веков. Индустриальный гигант Бирмингем вообще был лишен представительства; промышленный Йоркшир был представлен двумя депутатами – ровно столько, сколько посылал в нижнюю палату обезлюдевший Олд Сарум; одна деревня была поглощена океаном, еще одна исчезла с лица земли, и место ее заняло болото, поросшее вереском. Всеми этими «гнилыми» и «карманными» местечками распоряжались лендлорды, набиравшие здесь свои «команды». Всего в голосовании участвовали 160 тыс. человек на 16 млн. населения. Зачастую место просто продавалось, что было нетрудно при десятке-другом избирателей, и даже существовала такса: такие округа делились на «дешевые» и «дорогие». Три течения слились в мощный поток с требованием реформ. Для «низов» зло выступало в виде ненавистных хлебных законов, означавших дороговизну продовольствия, а за этим стоял парламент с его неправедным представительством. Обретшая силу промышленная буржуазия не удовлетворялась прибылями от заокеанских рынков и требовала доступа к реальной власти. Для нее снижение цен на хлеб открывало перспективу уменьшения заработной платы. А во главе движения встали радикалы, сторонники демократизации конституционных норм. В роли идеолога выступал Ричард Кобден, убежденный сторонник свободы торговли, которую он считал ключом к благосостоянию. Перед самыми всеобщими выборами, пришедшимися на, осень 1830 г., пришла весть о революции во Франции, вдохновившая реформаторов. Премьер, герцог Веллингтон, с порога отметал всякую возможность изменения избирательного закона как покушение на британскую конституцию, являвшуюся, по его словам, верхом совершенства, доступным человеческой природе. Кабинет подал в отставку, и новый король Вильям (Вильгельм) IV поручил формирование правительства лидеру вигов Чарлзу Грею, более доступному новым веяниям. Он был готов потесниться и допустить нуворишей к власти, отнюдь не выпуская ее из рук правящей элиты. Будучи, по собственным словам, «аристократом по натуре и положению», он хотел с помощью реформы «обеспечить прочную почву для сопротивления дальнейшим инновациям». Предвидя ожесточенное противодействие палаты лордов, он заручился обещанием короля возвести в пэры столько людей, сколько потребуется для создания послушного правительству большинства в верхней палате. Напуганные перспективой «инфляции» на пэров, лорды сдались. И все же потребовались еще одни выборы, чтобы билль прошел и стал законом. Итоги двухлетней борьбы: 56 «гнилых» местечек потеряли право на представительство; еще 31 округ из двухместного стал одноместным; округа были перекроены к выгоде для промышленных центров, но очень непоследовательно. Непременным условием права на участие в выборах являлось наличие определенного имущества, хотя ценз, по английскому обычаю, был определен крайне запутанно. Весть о принятии 7 июня 1832 г. закона вызвала в стране ликование: созывались митинги, устраивались пикники, возжигались фейерверки. Но радость для многих оказалась преждевременной, хотя акт и добавил к спискам избирателей более двухсот тысяч человек. И все же в выборах участвовала лишь /6 часть взрослого мужского населения. Тайного голосования не предусматривалось, а это означало, что в массе небольших сельских округов сквайр и приходский священник по-прежнему имели решающее слово. Сохранилось много «карманных» местечек. Первые акты нового парламента были благоприятными: отмена рабства в Британской империи и, благодаря энергии филантропа лорда Шефтсбери, принятие первого действенного «фабричного закона», предусматривавшего сокращение рабочего дня для детей 9-12 лет на текстильных предприятиях до 48 часов в неделю, а юношей и девушек до 18 лет -68 часами. Таковы тогда были представления о гуманности. Грея на посту премьера сменил виконт Вильям Мелборн. Добившаяся участия (не более того!) в управлении городская буржуазия «отблагодарила» поддержавшие ее низы Законом о бедных 1834 г., круто изменившим существовавшие прежде формы призрения. По уходившим в средние века обычаям, узаконенным во второй половине XVI в. королевой Елизаветой I, каждый приход должен был содержать своих сирых и убогих, выделяя для этого соответствующие средства. Уже давно лендлорды, фермеры и промышленники выражали недовольство чрезмерной расточительностью и обременительностью для них прежних правил. Принятый акт разрешил предоставлять помощь на дому лишь престарелым и больным. Всех остальных надлежало помещать в работные дома, что больше походило на тюремное заключение. Открыто провозглашаемый принцип сводился к тому, чтобы обитателям названных учреждений было так плохо, что лишь отчаяние могло заставить переступить их порог. В работных домах жен разлучали с мужьями, а родителей – с детьми; добропорядочные, но впавшие в бедность граждане, случалось, помещались вместе с уголовниками, замужние женщины – с проститутками. Все это дополнялось изнурительным и бессмысленным (нарочно!) трудом и скудной пищей. Пауперам запрещалось покидать свои узилища (иначе их не назовешь!). Во время приема пищи не допускались разговоры; запрещалось курение. Эти мрачные заведения были окрещены Бастилиями и возбуждали чувство негодования у гуманно настроенной общественности. Подлинно обвинительным актом против них является роман Чарлза Диккенса «Оливер Твист», герой которого имел несчастье очутиться в таком учреждении для детей. В 1835 г. тори прорвались (ненадолго) к власти. Этот малозначительный эпизод был знаменателен тем, что сэр Р. Пил обратился к своим избирателям с Тамвортским манифестом, с которого, как принято считать, началась история современной консервативной партии, преемницы тори. Пил, выходец из среды промышленной буржуазии, высказывался за то, чтобы «соединять твердую приверженность установленному правопорядку с исправлением явных злоупотреблений и устранением (причин) для недовольства». Так в стоячей воде торизма появилась свежая реформаторская струя, обеспечившая партии продление жизни. Завершение промышленной революции. Промышленная революция завершилась под стук паровозных колес. В 1825 г. Дж. Стефенсон провел пассажирский состав между Стоктоном и Дарлингтоном. Ревнители старины и поклонники дилижанса были в ужасе, предрекая чуть ли не конец света: отравленная дымом земля перестанет приносить урожаи, звери и птицы повыведутся, и не на кого даже будет охотиться благородным джентльменам. Но пыхтящее и чадящее чудовище уверенно прокладывало себе дорогу в жизнь. В 1830 г. линия протяженностью в 100 км связала текстильный Манчестер с портовым Ливерпулем. А дальше строительство пошло даже не семимильными, а стомильными шагами: к 1850 г. Англия покрылась сетью железных дорог, их общая протяженность достигла 50 тыс. км. Железнодорожная лихорадка дала толчок металлургии, машиностроению, горнорудному и строительному делу. Выплавка чугуна за двадцатилетие выросла втрое и перевалила за 2 млн. т при значительном совершенствовании технологического процесса. Те же железные дороги породили паровозе- и вагоностроение. Однако не произошло ничего похожего на самопожирающий процесс гипертрофированного развития тяжелой индустрии. И по товарной продукции, и по числу занятых первое место продолжала занимать текстильная промышленность (1050 тыс. рабочих в 1850 г. по сравнению с 220 тыс. в угледобыче), прежде всего хлопчатобумажная, изделия которой составляли 70% британского экспорта. Но в середине века машинное производство, включая машиностроение, одержало победу во всех основных отраслях. Промышленный переворот был завершен. Англия превратилась в мастерскую мира, с ее изделиями никто не мог конкурировать на равных. Хотя экспорт отставал по темпам роста – сказывалась таможенная огороженность традиционных европейских рынков,- но цифры роста выглядели все же внушительно: 45 млн. ф. ст. в 1830 г. и 70 млн. ф. ст. в 1850 г., причем вывозилась почти исключительно промышленная продукция. Лондон стал мировым торговым и финансовым центром. Быстро менялась демографическая ситуация: уже в 40-х годах в индустрии и коммерции было занято 42% самодеятельного населения, а в сельском хозяйстве – всего 28%. Двухмиллионный Лондон превратился в город-гигант; за ним следовали не древние Йорк и Кентербери, а молодые Манчестер, Бирмингем, Глазго. Деревня и ремесло выбрасывали на рынок труда все новые и новые массы людей, а условия производства, его раздробленность на множество простейших операций позволяли предпринимателям широко прибегать к неквалифицированному труду, особенно женщин и детей (из-за его дешевизны). Громадные и все растущие доходы и теоретически, и практически делали вполне возможным повышение заработной платы, но индустриальная буржуазия не была к этому готова ни идейно, ни нравственно. Над ней довлели представления эпохи первоначального накопления капитала, пережитки кальвинистски-пресвитерианских представлений о богоугодности преуспеяния в делах, не отягощаемых мыслью о греховности низведения ближнего своего до нищенского состояния. В понятие о конституционных свободах входила и свобода найма, не связывавшая работодателя какими-либо обязательствами по отношению к нанимаемым; на последних распространялся закон о хозяевах и слугах, ставивший их в неравноправное положение. В июне 1839 г. Джон Рассел заявил в парламенте, что процветание страны проистекает из свободы – слова, коммерции, политики, религии. Рабочие же беспорядки он приписывал агитации «зачинщиков», «волнующих население разнузданными революционными речами, призывающих к неповиновению властям и закону». Понадобились жестокие для правящих сфер уроки чартизма, голода 40-х годов в Ирландии и подъема рабочего движения, чтобы побудить их вступить на тот путь, который/заслужил британской буржуазии репутацию самой благоразумной и предусмотрительной в мире.
Источники:
